Бондарь, рыбак, лесник, летописец

В этом году знаменательный юбилей сразу у двоих: 95 лет исполняется и нашему автономному округу, и самому Анатолию Николаевичу. Он настоящий ровесник Югры, человек, чья жизнь стала ее живой летописью.
«Это даже интересно»

– Анатолий Николаевич, вы родились в 1930 году и являетесь ровесником округа. Чувствуете ли вы особую духовную связь с Югрой, будто ваши судьбы переплетены?

– Ну как же я не чувствую! Родился в округе, ровесник округа. Это даже интересно. Так ведь? Это новая власть началась, государство перевернулось. Вот был капитализм, стал уже социализм. Я в это время как раз родился, начал жить на белом свете. И вот с того времени до сих пор все живой. Тоже интересно, правда?
А помню я себя лет с шести-семи. Был я уже такой большой, семь лет! Мамин отец, дедка Иван, делал мне деревянные санки, старинные такие. Он все время их делал. Санки сделает, бродни сошьет – обувь у нас тут была особенная. Позовет к себе. Намотают на меня портянки, обуют, санки дадут: «Иди на горку катайся». А у них дом как раз у горы стоит, из окна видно. Они в окно смотрят, как я катаюсь. Я прокачусь вниз, а обратно санки затащить не могу – скользко, крутая гора.

– Ваше детство пришлось на военные и послевоенные годы. Как ваша семья и вся деревня переживали то трудное время? Что было самым тяжелым?

– Война началась, когда мне было 10 лет. Поймите, какой пацан – я уже дрова с мамой пилил, колол, таскал. Все делал. Я даже деревянную лопату мог сделать, чтобы грести. Инструменты отцовские остались – он на фронт ушел. Я видел, как работают, и сам начал делать. Но трудно было, конечно, всем было очень трудно.
Мама хлеб пекла в пекарне для всего поселка. Дров много нужно было – я и дрова заготавливал, сам рыбачил, сети ставить умел. А потом, к концу войны, мне так захотелось на фронт! Говорю ребятам: «Ребята, мне знаете, как на фронт охота!» А они: «Как ты, такой маленький?» А я: «Что маленький? У меня ружье было, уток убивал. Немца так же убью, как утку». Меня тянуло на фронт пойти, мне уже лет 13 было. Сказали бы – с радостью поехал. Отец-то мой в плен попал, без руки вернулся. Но... вышло, что моя война была в тылу. Мысли у меня были взрослые, а годы – пацанские. Я все умел. И маме помогал, она маленькая ростом, мне, старшему, легче было. Вот так и пережили.



«Он один все может»

– Анатолий Николаевич, вы сменили много профессий – от рыбака до лесника. Какой труд дался вам сложнее всего и почему? 

– Ох, это долгая песня, я могу много рассказать... (Задумывается). Давайте с того, какой труд сложнее. А началось все со школы. Четыре класса я закончил. А пятого класса у нас тут не было. Чтобы учиться, надо было ехать в поселок Ягодный, где школа-интернат. Меня туда отправили. Прихожу, а мне говорят: учиться будешь на своем. Одежда своя. Только горячий завтрак утром дадут, а обед – сам. А у меня ни копейки. Дома денег нет – в колхозе-то в войну трудоднями платили. Я говорю: «Я так зимой не могу». Посидел на двух уроках, выглянул в окошко – а мужик, с которым пришел, уже обратно пошел. На большой перемене выскочил – и за ним. Догнал. Он спрашивает: «Ты чего?» – «Не берут на казенный кошт». И пошли мы назад. Вот такая учеба.
Вернулся в колхоз. А меня уже соседние деревни знали – лопату сделать, весло с резьбой украсить, дрова – все умел. Приехали как-то с рыбучастка, просят меня в ученики к бондарю – бочки заливные делать, на 180 килограмм рыбы. А в колхозе говорят: «Не отпустим! Он у нас один все может, а остальные пацаны только дрова колоть умеют». Три раза приезжали – выпросили.
А потом армия. Мне 18, повестка пришла. А мне – отвод! Рыбзавод не отпускает: «Без него рыбу сгноим, бондаря другого нет». И на следующий год – так же. Дважды «откосил» от армии, сам не желая того, потому что был нужен здесь. (Смеется). Вот такая была работа – сложная, ответственная, но я ее освоил.
А потом Анатолий Николаевич начал собирать то, что другие уже готовы были выбросить: прялку, ухват, старый патефон. Каждый предмет он буквально спасал, видя в нем не хлам, а чью-то судьбу, частичку быта своей земли. Постепенно скромная коллекция переросла в нечто большее – в идею музея.
– А мечтал о музее давно! Еще в армии, во Владивостоке, впервые попал в настоящий музей – и запало в душу. Дома уже тогда много старинных вещей собирал – они у меня просто валялись, а я смотрел и думал: «Эх, музей бы…».
Идея созрела. Нашел в Половинке старый списанный дом – бывшую контору рыбозавода. Выпросил его под музей. Пришел, а там живет девушка. Уговорил ее переехать, нашел ей новое жилье. И начал. Всю осень и зиму своими руками ремонтировал, обустраивал. К весне внутри уже все преобразилось: появились стенды, рамки, фотографии. Я каждую деревню нашего района отдельно оформил: Половинка, Елушкино, Тап, Пихтовка… На стенах – лица земляков, их истории.

– Все своими руками?

– По большей части да. Все эти избушки на улице, мини-речка – это все мои руки. Денег-то не было, нанимать некого. Даже билеты сам печатал и штамп для них сам вырезал – «Половинкинский музей». Смешно, но справлялся! Главное было – не просто собрать вещи, а вложить в музей смысл. Чтобы каждый зал, каждая фотография рассказывала историю: кто этот человек, чем деревня жила, какой был колхоз. Чтобы память жила.
Потом музей рос, развивался. Появился целый этнографический комплекс под открытым небом. Сейчас здесь уже большая история – и жизнь манси, и быт первых поселенцев. Дело, которое начиналось с одного старого дома и горстки фотографий, теперь знает весь район. И это самое главное.

– Анатолий Николаевич, есть ли в музее экспонат, который вам дороже всего?

– В музее все дорогие. Там никак не отделишь. Любой! Вот, скажем, ржавый нож. Нашел его на берегу Конды, где земля обвалилась. Он, видно, сотню лет пролежал. Как он туда попал? Кому принадлежал? Каждый такой предмет – это загадка. Его можно выбросить, а можно взять в музей и начать разгадывать: какие времена видел, чьи руки его держали. Это же целая история! В музее все интересно, каждый уголок.

– Вы своими глазами видели, как рос и менялся округ. Какие изменения, по вашему мнению, самые главные?

– Округ вообще изменился. Того округа нет! Раньше это была, по сути, большая деревня. Вот Ханты-Мансийск – раньше Самарово было, а сейчас большой город вырос. Разница очень большая. Но есть и грустное: где-то поселки расцветают, а где-то вянут, если работы нет. Люди уезжают. Вот такая сейчас картина.



«Связь и любопытство»

– Ваша жизнь – пример огромной преданности малой родине. В чем, по-вашему, секрет этой верности и как воспитать ее в новых поколениях?

– Я уже про это говорил: надо с детьми работать! Проводишь экскурсию – и говоришь не только о прошлом, но и о связи времен: «Вот так делали раньше вручную, а сейчас – механизировано». Чтобы человек, который это делает, серьезно готовился. Сесть, сосредоточиться, чтобы никто не отрывал. Ты одну тему готовишь, но она всегда цепляет другую. Ты сам учишься, когда им рассказываешь. Надо быть любопытным.

– О чем вы мечтали в юности? И как считаете, ваши мечты сбылись?

– В юности мечтать некогда было. Шла война. Мечтал лишь об одном – чтобы побольше наших живыми домой вернулось. Деревня ведь опустела, мужиков не стало... А потом, уже позже, мечта о музее появилась. Потому что я много музеев повидал – и во Владивостоке, и в Уссурийске, и в Тобольске. Видел, какие они бывают – хорошие, понятные, а какие – как склад, где лежит просто топор с номерком, и все.
Я и решил: мой музей должен быть живым. Чтобы про каждый предмет – хоть тяпку для картошки – было написано понятно, для чего он. Чтобы человек, который никогда картошку не сажал, посмотрел и сказал: «Ага, вот чем ее окучивают!» А если захочет – я подойду и покажу, как. Все просто! Только головой думать надо, делать с душой – и все будет в порядке. Дети будут учиться, и мы у них будем учиться. Вот так мечта и сбылась.
P.S. Наша беседа длилась больше часа, но Анатолий Николаевич, кажется, готов был рассказывать еще столько же. Его энергия и ясный ум поражают. А мы прощаемся и знаем наверняка: следующая партия школьников уже идет к музею, где их встретит живая история – человек- легенда, ровесник Югры, для которого верность родной земле – это не просто слова, а дело всей жизни.



Кстати
Учинский историко-этнографический музей – это памятник, построенный не из бюджетных средств, а выросший из человеческой отзывчивости, уважения к прошлому и неутомимой энергии одного человека. Энергии, которой хватило уже на 95 лет жизни, ровно столько же, сколько и его любимой Югре.