Как автор мансийского букваря исследовал Югру

Хождение в Югру молодой исследователь Валерий Чернецов предпринял еще в двадцатые годы прошлого века. С экспедициями он побывал на Северном Урале, объехал районы проживания аборигенов Лозьвы и Северной Сосьвы, Конды, Средней Оби и Ямальского побережья.

Чернецов носил национальную одежду, ел ту же пищу, что и жители тайги, по-мансийски говорил свободно. Манси его называли Лос хум – «лозьвинский мужчина». Знание языка помогло ему составить азбуку, первые буквари и учебники на мансийском языке. Свои этнографические заметки Валерий Николаевич сопровождал рисунками. Манси ему напоминали индейцев из романа Фенимора Купера. Он сразу понял: не имеющие ни алфавита, ни учебника родного языка, эти «дети тайги» опираются на мощные культурные корни. Об этом свидетельствовали мифы, сказания, легенды, которые Чернецов неустанно записывал.

В.Н. Чернецов родился 17 марта 1905 года в Москве в семье преуспевающего архитектора. После окончания престижной гимназии Валерий поступил в Московский электротехнический институт, но вскоре сбежал с экспедицией на Северный Урал, простым радиотехником. Когда через два года вернулся домой, познакомился с известным ученым, этнографом, писателем Владимиром Богоразом. Ученый удивлялся: как мальчишка сумел за короткий срок выучить лозьвинский диалект мансийского языка? «У парня явный талант!». Он предложил Чернецову поступить на этнографическое отделение Ленинградского университета, где сам работал. Молодому исследователю идея, судя по всему, понравилась.

«Увогула дом и лес едины» 
Каждый раз, когда Чернецов отправлялся на Север, он тщательным образом вел дневник: «Вогулы живут по маленьким рекам, в глубине леса, редко больше, чем по одной, по две семьи на каждом месте... Будучи охотниками, они избегают собираться большими поселенными группами… Каждая юрта обладает своим охотничьим участком. Надо сказать, что в последнее время эти вотчины в значительной мере утратили свое значение. Вторым фактором разбросанности поселков является оленеводство, которое у лозьвинских вогул приближается к избенному типу. Но дома оленей держат лишь зимой, для чего место для зимней юрты выбирается вблизи мохового болота. Удаленность юрт от крупных рек может объясняться еще и тем, что вогулы избегают селиться вблизи от русских».
Чернецов отмечает гармоничность жизни коренного населения. 
«У вогула дом и лес едины. Он не отличает одно от другого», – подмечает исследователь.
Чернецов участвует в Приполярной переписи населения на Северном Урале, изучает наскальные изображения реки Тагил и этнографию лозьвинских манси. В журнале «Этнограф-исследователь» появляется его первая статья «Жертвоприношение у вогул». 
А впереди его ждала самая драматичная экспедиция на Ямал. 

Трагедия у пролива Малыгина
Основная задача Северо-Ямальской экспедиции 1928–1929 годов,  в которую, помимо этнографа и археолога Чернецова, вошли антрополог Наталья Котовщикова, руководитель экспедиции, и зоолог Константин Ратнер, была связана с археолого-этнографическими изысканиями. Попутно предполагалось собирать информацию по социальным вопросам жизни оленеводов. Однако снарядились молодые исследователи в экспедицию легкомысленно. Палатка без печки, дефицит провизии. 10 мая 1929 года участники экспедиции после совещания в чуме Някоче Вэненга разъехались в разные стороны: В. Н. Чернецов – на юго-запад к мысу Тиутей-Сале, Ратнер – к проливу Малыгина, Котовщикова осталась в чуме Някоче. Более месяца она жила в чуме одна, в ее дневниках появились первые записи о болезни – озноб, напухание десен, судороги. 15 июня, как видно из дневника женщины, самоеды вывезли Котовщикову, по ее просьбе, к проливу Малыгина. Туда, по их ожиданиям, должно было прийти экспедиционное судно «Прибой», но судно не пришло. Из-за бурана Константин Ратнер не смог прибыть на мыс Хаэн–сале вовремя. Когда он приехал, Наталья Александровна была уже мертва. По одной версии, Наталья Котовщикова погибла от скоротечной цинги; по другой – из-за чрезмерного интереса к одному из ненецких святилищ Семь чумов. Аборигены пытались объяснить Наталье, что женщинам не положено «топтать» священную землю, что «женщины оттуда живыми не возвращаются». Но, как говорят, Котовщикова побывала где-то рядом со святилищем. Эта история до сих пор окружена тайной. 

Новый путь: Начальная мансийская учебная книга
После пережитой трагедии (судя по всему, Чернецова с Котовщиковой связывала не только профессиональная деятельность), вплоть до 1935 года Чернецов работал в Научно-исследовательской ассоциации Института народов Севера. Подготовить первый мансийский букварь – задача не из легких. Богораз посоветовал ему привлечь к этому делу студентов Института народов Севера. Но в Ленинграде он таких ребят не нашел и вновь поехал на Северную Сосьву. 
Михаил Хантыпин стал его помощником. Чернецов его встретил по дороге из Березова в Сартынский интернат. 
«Попробовал заниматься с Хантыпиным по своему букварю. Он ухватил очень быстро, совершенно не смущаясь латинским шрифтом. По рисункам он очень быстро стал читать текст, а затем описывал очень правильно», – записал в дневнике 28 июня 1931 года Чернецов. 
Таежники по памяти восстанавливали тексты древних преданий, сочиняли рассказы о жизни своих семей и готовили словарные материалы. В 1932 году Чернецов смог издать учебник «Новый путь: Начальная мансийская учебная книга». Одна из самых мучительных проблем, как признавался сам Чернецов, заключалась в выборе опорного диалекта. Чернецов сделал ставку на язык сосьвинских манси, не всегда понятный носителям кондинского диалекта.
 Зимой 1936- 1937 гг. он изучал медвежий праздник ханты и манси Северной Сосьвы и Средней Оби. 7 января 1937 года Чернецов приехал в село Ильпи-пауль. «Там уже пели четвертую песнь. В маленькой юрточке собралось столько народу, что не находилось места, где сесть. У задней стены поставлены два стола. На них – три медвежьи шкуры: две – только что убитых медведей, а третья – «чучело»... Перед медведями – эмалированные миски с хлебом, шаньгами, сахаром, стоят фигурки оленей из теста... Перед столами, сцепившись пальцами рук и раскачивая руками, стоят трое в халатах из ситца с шапками на головах и поют….Празднование продолжалось почти всю ночь», – читаем в дневнике.

«Здесь люди цельные, и жизнь другая»
Чернецов, сам того не подозревая, в какой-то момент угодил в поле зрения органов НКВД. Один писатель донес на него, обвинив ученого в контреволюционной деятельности.
В 1938 году Чернецов изучал наскальные изображения по реке Тагил. Когда вернулся, его сразу же арестовали. Правда, держали недолго. 
В 1940 году Чернецов переехал из Ленинграда в Москву. Он поступил на работу в Институт истории материальной культуры, переименованный позже в Институт археологии, и стал углубленно заниматься археологическими исследованиями. Ученый, в частности, провел периодизацию памятников Нижнего Приобья, начиная с неолита и кончая XIII в. 
 Не стало В.Н. Чернецова в 1970 году.
Но его труды оставили заметный след в судьбах мансийской интеллигенции. Однажды первый профессиональный мансийский поэт Юван Шесталов рассказывал, с каким интересом узнал, что в 1937 году, в год его рождения, Черенцов посетил его малую родину. Исследователь оставил такую запись: «На Сосьве я бывал, и проезжал через деревню Камратка...» – «Это там, где я родился!», – с восторгом рассказывал Шесталов.
  О жителях деревни поэта Чернецов написал так: «Здесь люди цельные, и жизнь здесь другая...». 
«Помнить его приезд, конечно, я не мог, – вспоминал Шесталов. – Я был тогда совсем маленький. Но дальше он описывает Новинское игрище – а я это игрище помню, правда, очень и очень призрачно. Помню маски, людей... И вполне вероятно, что я был на этом празднике, который описывает Чернецов. И было мне тогда, наверное, года два. Но это лишь мои предположения и смутные воспоминания. А по документам я родился в 1937-м».