Мое Самарово

Прошу извинить меня, земляки, и прежде всего старожилы, что «присвоила» себе Самарово. Но надеюсь, что публикация подвигнет вас – Мухиных, Карандашовых, Корепановых, Кокшаровых и других потомков изначальных самаровских родов – рассказать о себе, своих предках и жизни села.

Елочная радость
Мой отец родом из деревни Экстезерь под Тобольском. Фамилия Глухих, по преданию, происходит от глухого жестокого барина, из поместья которого крестьяне сбегали в Сибирь.
В Самарово мы появились в начале Великой Отечественной войны, когда создавался техучасток (ныне управление речных путей). Поселили нас в маленькой избушке под самой вершиной горы, где сейчас стоит большой «чум» (стела первооткрывателям земли югорской). В детсад я не ходила. В меру сил ухаживала за больным младшим братом Альбертом. Монотонно проходил каждый день.
Но однажды случилось чудо, причем новогоднее. Вечером, когда уже зажгли лампу (электричества в Самарово еще долго не было), отец позвал меня к окну. Перед ним стояла пушистая елочка, а на ее ветвях качались цветные круглые ледышки. Мне казалось, что они вызванивают «В лесу родилась елочка», но самое чудесное – на нижней ветке висели две настоящие ягодные шанежки. Я сразу поняла: одна – мне, другая – Альке.
Потом работники техучастка устроили для своих детей новогодний праздник. Собравшись в конторе, мы делали из бумаги самолетики, лодочки и длинные цепи, украшали ими большую, до потолка, елку. Вместе с мамами водили хороводы, пели, читали стихи, пили чай с «постряпушками». Было так весело, что и домой не хотелось идти. Кроме этой общественной елки, была еще одна, которую устраивали две дочери-подростки начальника техучастка Николая Захарова.

Два чудесных случая
В Самарово привезли одежду из Америки и раздавали нуждающимся семьям. Мне достались две кофточки: одну не помню, а вторая до сих пор в глазах – розовая, пушистая, с коротким рукавом. Я больше любовалась ею, чем носила.
В другой раз жена приехавшего фронтовика намазала мне маслом два куска пеклеванного хлеба и присыпала его сахаром. Это был верх лакомства. Неудивительно, что свой кусок я съела моментально, а потом – нечаянно – и тот, что предназначался Алику. «Преступление» раскрыли быстро, но наказания не последовало.

Тыкву я не ем: в войну наелась
Тяжело, но Самарово жило, люди работали, воспитывали детей, сажали картошку, овощи, особенно тыкву. Кто мог – держал корову. Наша была удойной, мы сбивали сметану в высокой посудине – маслобойке и сдавали. Мать выделяла в кашу кусочек масла чуть больше ногтя. Мы следили, как он медленно превращается в желтую лепешечку, и мигом съедали.
Настоящим кормильцем был рыбокомбинат, где дешево продавали рыбьи головы, осетровые потроха. Рыба на столе была обычной едой – вареная, соленая, на всю жизнь я наелась икряников – лепешек на язевой икре, а еще тыквенной каши. Теперь ни в каком виде тыкву не переношу.



Свои волосы – на голову кукле
С соседскими детьми мы создали «театр». Находили какие-нибудь ненужные вещи и ладили из них наряды, превращаясь в золушек и принцев, даже делали «золотые» туфельки из старого картона, а каблуки – из деревянных юрков от ниток. Кстати, распарывая ненужную одежду, мать вытягивала нитки для будущего использования.
Были у нас и самодельные куклы из тряпья, волосы им приклеивали, состригая свои, за что нам попадало. Мне – довольно часто: когда в канаву свалилась моя галоша и я осталась без обуви, и когда на заборе повисла половина моего платья в горошек.

О врагах народа 
О том, что в нескольких километрах от Самарово строится город, мы знали, но бывали там редко. Я – так всего три раза: пела с октябрятами на радио патриотические песни, участвовала в пионерском слете, и один раз меня возили на лошади в больницу, хотя в Самарово на площади была своя – в бывшем двухэтажном доме рыбопромышленника Земцова.
Казалось, что все крупные события проходили прежде всего здесь, в Самарово. Отсюда летали первые рейсовые самолеты. Однажды на воду спустилась «Каталина» – огромный американский гидросамолет. Посмотреть такое чудо сбежалось все Самарово. Здесь останавливались все пароходы. Когда они причаливали, самаровцы старались попасть в их буфет и приобрести что-нибудь необычное. Однажды отец купил ящик халвы, я объелась ею на всю жизнь.
Но людей пускали далеко не на каждый пароход. Я с ребятами проникла на такой пароход, чтобы узнать, в чем тайна. Появившийся солдат с винтовкой быстро прогнал нас, но мы успели заглянуть в открытый трюм. Там было много людей в одинаковой одежде – безликая серая масса. Это везли в спецлагеря «врагов народа».
Иногда случались их побеги. Мы жили уже на берегу Иртыша, и вот однажды такой беглец пришел к нам. «Тетка, дай репка, репка», – повторял он. «Нет у меня репы, на лучше хлеба». Мать сунула ему ломоть и захлопнула дверь.

Меня окрестили Татьяной
Среди сосланных и «врагов народа» выделялись те, кто пострадал за веру, – раскольники. Они жили за рыбокомбинатом, почти ни с кем не общались, умерших хоронили где-то на горе.
Не помню, как я, октябренок с мамой, попала в избушку к богомольной старушке, там было очень много икон, я не знала, как здесь себя вести. Вскоре после этого случая в Самарово пришел священник из Шапши, где удивительным образом церковь не только не уничтожили, но даже проводили в ней службу. В Самарово он проводил различные обряды. Мать пригласила его крестить меня и Альберта. Я, малолетний атеист, сопротивлялась как могла, но обряд все-таки прошла, как и брат. Священник сказал, что Альбина и Альберт – не православные имена, и дал нам другие – Татьяна и Алексей.
Сейчас я осознаю, насколько благородно, осознанно-правильно и мужественно поступал священник – много километров шел пешком, не боялся осуждения со стороны партийной власти, проводил обряды, находил слова утешения для людей.

Продолжение следует