Про мансийский «зоопарк»

В этом году исполнилось 120 лет со дня рождения прирожденного этнографа, историка, археолога Валерия Николаевича Чернецова. Его перу принадлежит множество работ, рассказывающих о быте и традициях обских угров.

Родившись в семье архитектора, Валерий начал учебу в Московском электротехническом институте, но первая же «случайная» поездка в составе геодезической экспедиции на Урал круто повернула его судьбу. С 1925 года он уже учится на этнографическом отделении географического факультета Ленинградского университета. Первая поездка начинающего исследователя к манси, на Лозьву, началась тем же летом. И далее сбор полевых материалов об этом народе ученый вел в ходе восьми экспедиций 1925–1948 годов. Тонко чувствующий слово, он выучил язык манси и стал одним из авторов первой азбуки и учебников мансийского языка.
В 1928 году в журнале «Всемирный следопыт» опубликовали его познавательный и душевный очерк «Зоопарк вогула Алхати», из которого мы можем узнать не только о том, с какими животными сталкиваются манси в быту, но и об их повадках и о выводах, которые делают люди в общении с ними.
В этом очерке сильно звучит тема единой судьбы вогулов и окружающей их природы, внимания к деталям, что помогает им быть отменными охотниками и рыболовами.

Зоопарк вогула Алхати
«Весь конец августа был дождливый. Я в это время жил в юрте своего друга вогула, на берегу р. Токты. В описываемый вечер мы сидели, по обыкновению, перед горящим чувалом и прислушивались к завыванию ветра в вершинах старых сосен. Непогода расстраивала все наши планы, и теперь, пребывая в вынужденном бездействии, мы немилосердно скучали и на все лады проклинали дождь, который как назло час от часу становился все сильней и сильней.
Обычно в такие дни Алхати – так звали моего друга – рассказывал бесконечные вогульские сказки и легенды или посвящал меня в различные загадки из жизни леса. Сегодня он уже успел рассказать одно сказание и теперь смотрел, как я зарисовывал в альбом причудливую орнаментировку берестяной коробки.

– А дай мне палочку для писания, я тоже чего нарисую, – сказал вогул, когда я кончил рисунок.

Я обрадовался такой идее и немедленно передал в его распоряжение карандаш и бумагу.
Алхати пошевелил сначала дрова в чувале и, когда они разгорелись, уселся на свернутую оленью шкуру, положил тетрадь на колени и принялся рисовать.
Сначала он нарисовал нарту, желая изобразить всю упряжку. Но видя, что ему не хватит места, нарисовал другую, и при ней трех оленей. Над нартой поместился человек, правда, по сравнению с оленями очень маленького роста. В одной руке он держит вожжу, а в другой – харей. Рисуя оленей, вогул подчеркнул наиболее характерные особенности этих животных, как, напр., длинный подшейный волос, имеющий вид бороды, выступающие лопатки и растопыренные копыта. Наряду с этим он довольно равнодушно отнесся к такому важному органу, как глаза, и наградил ими лишь одного оленя.



Закончив рисунок, Алхати полюбовался на него и добавил еще одного оленя и собаку.

– Пусть она тоже бежит, – сказал он и, немного помолчав, добавил: – Видишь, ничего не боится, хвост кверху держит!

С этими словами Алхати приделал собаке небольшую закорючку, которая должна была изображать хвост. От собаки его фантазия перенеслась к глухарке, а затем к глухарю, которого он поместил немного правее. Обе птицы были изображены с растопыренными крыльями и распущенными хвостами.
Теперь, повернув тетрадь, чтобы удобнее было рисовать, вогул исполнил лося, широкие рога которого имели многочисленные отростки.

– Старый мужик! – заметил он, любуясь на свое произведение. – А вот знаешь, – продолжал он, – видел я однажды утку! Таких уток здесь нет, она тогда пролетом на озеро села. Нос у нее больно широкий, а на голове перья торчат…

С этими словами он нарисовал птицу с широким, как у колпика, клювом, но – в отличие от последнего – ноги были коротки и с плавательной перепонкой, которую Алхати изобразил в виде двух кружочков на каждой ноге.
Войдя во вкус, он продолжал с воодушевлением рисовать, прибавив к своему зоопарку белку, горностая, зайца, гагару и налима. Нужды нет, что белка вышла почти одного роста с зайцем и больше гагары, а последняя уселась зайцу на спину. О расположении изображений вогул не заботился и повертывал бумагу, как было ему удобнее. Но зато каждое животное имело какую-нибудь отличительную черту, характерную для него, по которой его невозможно было спутать с другими.

– Вот, смотри! Это – заяц. Видишь, лапы какие толстые; он по снегу бегает, потому они и такие. А у белки опять хвост большой. Ты лодкой едешь, веслом правишь, а она, когда по деревьям скачет, хвостом себе помогает.

У гагары вогул подметил длинную тонкую шею, а у налима характерные для него сросшиеся спинные, хвостовые и брюшные плавники.
Видя, что места на листе не хватает, я подсунул приятелю еще бумаги, на которой он продолжал рисовать с еще большим рвением. Здесь появились на свет: цапля с длинной шеей и большим клювом, ястреб с крючковатым острым носом и изогнутыми когтями, ворон, рябчик и кедровка. Рисуя последнюю, вогул вставил ей в разинутый клюв шишку.

– Она всегда кричит «какв, какв» – так вот пусть с шишкой и живет. Осенью она их много к себе натаскивает. Я прошлый год у нее фунтов пять орехов нашел, и все хорошие, крупные.

Выдру Алхати изобразил с длинным туловищем, короткими ногами и прямым хвостом. Кузнечик и мышь напоминали настоящих довольно отдаленно, в особенности первый; но здесь приходилось уж верить на слово самому художнику. Зато корову он снабдил прекрасными рогами, а лошади приделал длинный толстый хвост.

– Ну, вот, всех рисовал! – сказал он, с восторгом глядя на свое художество. – И корова, и мышь, и ястреб – все есть!
– А знаешь, Алхати, – сказал я ему. – Ты вот мне про виткину рассказывал, – так нарисуй-ка ее…
– Кого, виткину?.. – Тут вогул громко рассмеялся – до того ему показалось забавным нарисовать самое виткину.
– А что, попробую! – наконец промолвил он, снова усаживаясь на свою шкуру. – А ты не боишься, она ведь страшная, виткину, людей ест, – продолжал он, все еще смеясь.

Виткину вогул нарисовал в виде длинного существа с большой зубастой пастью и громадным рогом на голове. Своими плавниками она напоминала рыбу. Покончив с чудовищем, Алхати нарисовал сбоку громадный треугольник, который он тщательно зачернил.

– Это «сас-поли-яны-нел», леший, у него нос во-о какой! – Здесь вогул далеко раздвинул руки, показывая, какой большой нос у лешего.
– А почему же берестяный?
– Кто знает… Я не знаю, такой уж живет… Это он ночью кричит: «Охо, охо!» У, мы боимся, беда!..

Здесь Алхати пришел в полный восторг от своего зоопарка и в избытке веселья разразился хохотом, покатившись на оленью шкуру. Его смех был настолько искренен и заразителен, что я последовал его примеру, – да с таким усердием, что ручная белка, спокойно разгрызавшая до того времени орешки, моментально нырнула в свой ящик. Оттуда она выглядывала, опасливо поводя усатой мордочкой.
Насмеявшись, Алхати поднялся и вышел из юрты. Когда он вернулся, у него был необыкновенно довольный вид.

– Ну, вот, – сказал он, – пока мы здесь рисовали, дождь прошел, и на небе видны звезды. Ветер хороший стал. Теперь дождя больше не будет, и завтра мы пойдем.

Эта весть меня очень обрадовала, так как я уже было совсем отчаялся попасть в интересовавшее меня место до наступления холодов. Теперь же дело повернулось удачной стороной. Улегшись спать, я с наслаждением думал о предстоящем походе…»