Югорский историк рассказал, с какими опасностями раньше было сопряжено получение знаний

По просторам Сибири странствовали многие ученые, благодаря которым сохранились яркие страницы истории нашего края. Кандидат исторических наук Михаил Ершов, который исследовал мемуары и другие свидетельства конца ХIX – начала XX в., рассказал в «Очерках истории Югры», почему путешественники – избранные люди и что их вело навстречу неизвестности.

Причастные тайнам  

Издавна любые длительные перемещения вырывали человека из обыденности, это было сродни выходу в иные миры. Поэтому считалось, что путешественники – избранные люди, с необычными свойствами, прикоснувшиеся к тайнам, неведомым для простых смертных.
В патриархальной культуре успех и удача путешественника проявлялись через его связи с загадочным миром и добыванием необычных сведений и вещей. Такими вещами могли быть символы престижа и власти, например золотой кубок «от царя» и т.п.
Век Просвещения, с его идеей прогресса, преподносил открытия на периферии географии как расширение цивилизации, подвиги, доступные только избранным подвижникам науки и мирового разума.
Придя на смену Просвещению, романтизм в XIX столетии усилил эти представления. Он стимулировал внимание к фольклору, окраинным землям, к индивидуальности и экстравагантности. Чем выше был статус у путешественника в глазах окружающих, тем на более значимую цель он был вправе претендовать.

Приготовление к длительному путешествию для образованного человека начиналось со сбора рекомендательных писем, без которых было трудно рассчитывать на помощь значительных персон в дороге. Например, тобольский чиновник А.П. Дзерожинский в частном письме наставлял Хрисанфа Лопарева, поступившего в Петербургский университет, что новоиспеченному студенту необходимо нанести визиты А.И. Деспот-Зеновичу (бывшему Тобольскому губернатору), И.С. Полякову (автору «Путешествия в долину р. Оби») и Н.М. Ядринцеву (широко известному исследователю Сибири).

В 1866 г. в Омске протоиерей А. Сулоцкий произнес речь перед воспитанниками Сибирского кадетского корпуса. Последние направлялись в Петербург для окончания образования. Законоучитель обратил внимание на то, что у них впереди «путь, и путь неблизкий; путешествовать вам доведется водой и сушей, по обыкновенным дорогам и по железной, на конях и посредством паров. В пути не с теми, так с другими, не с этими, так с иными случаются разного рода приключения, встречаются иногда и немаловажные неприятности, даже опасности и несчастия». Далее шли предостережения от столичных развлечений, чувственных удовольствий и, главное, политического нигилизма.
Получение знаний людьми того времени всегда было сопряжено с опасностями, путешествиями, приключениями и искушениями.



Ужасная тундра

Интерес ученых и путешественников к коренным народам Сибири и далеким холодным землям можно объяснить языковой близостью обских угров, финнов и венгров. Отсутствие полноценной государственности у европейских финно-угорских народов (Финляндия тогда была в составе Российской империи, Венгрия входила в империю Габсбургов) также стимулировало поиски идентичности и внимание к родственным народам.


Об этом, в частности, писал финский этнолог и филолог Матиас Кастрен в 1843 г.: «По приезде в Обдорск я был весел, счастлив мыслью, что нахожусь, наконец, на священной почве матери Азии, дышу воздухом, вздувшим некогда первую жизненную искру в груди наших праотцев и доселе еще поддерживающим существование многих жалких потомков их».
Ученый эмоционально отобразил свои впечатления: «Это был мой Лондон, Париж, Берлин, а между тем в нем не было ни одной книги, кроме Сибирского уложения, ни одной газеты, кроме дамских бесед, ни одного музея древностей или естественных произведений, хотя все окружающее меня заняло бы почетное место в любом из них».
Множество бытовых неудобств (дорожные трудности, зимние морозы и летний гнус) превращали умозрительные представления путешественников во вполне реальные выводы. Так, в начале второй экспедиции в Сибирь Кастрен в 1845 г. написал: «Путешествие мое из отечества на тундры составляет некоторым образом совершенную противоположность вознесению пророка Ильи на небо, потому что как, с одной стороны, отечество должно считаться нашим земным небом, так, с другой, всякий, кроме разве какого-нибудь самоеда, согласится, что нет на земле ничего ужаснее сибирской тундры».

Окраинный мир был вне привычной повседневности. Польская писательница Ева Фелиньская, сосланная в 1839 г. в  Березов, обратила внимание на то, что поселение находится буквально на грани суши и воды: «Как могли бы существовать дома на улицах, по которым не проехать? В Березове это неудобство не так важно: летом никто там не ездит, нет колес, нет экипажей, нет дороги. Все ходят пешком или плавают на лодках. Поверхность земли в Березовском уезде, на всем своем обширнейшем пространстве, еще не поранена нигде следом от колеса. Зачем ездить? Для чего дорога, когда вся суша – это бескрайняя пустыня?»

Нечистая сила

Настороженное отношение к приезжим у сибиряков легко объяснить. Вдвойне чужак, если еще и иностранец, зачастую проявлял себя начальником.

Итальянский ботаник Стефано Соммье, проводя антропометрические исследования в 1880 г., не скрывал начальственного принуждения: «В целом ни остяки, ни самоеды не сопротивляются измерениям, а те редкие случаи, когда это случалось, я разрешал с помощью маленьких подарков или намеков о санкционировании моих действий свыше и их обязанности подчиниться».

Финский этнограф Уно Тави Сирелиус при фотографировании аборигенов воспользовался помощью заседателя Нарымского округа А. Плотникова, который в качестве решающего аргумента ссылался на мифический приказ царя.
Такой начальник-чужак, оказавшийся в тайге, аборигенами мысленно объединялся с враждебной им торной дорогой. Ведь, согласно языческим представлениям, нельзя «перегораживать реку и пользоваться одной и той же тропой. В последнем случае тропа превращается в дорогу. Дороги не должно быть в лесу, так лес – это место обитания зверей».
Сами коренные народы представлялись и русскому старожильческому населению Сибири, и иностранцам знахарями и колдунами, к которым, впрочем, можно обратиться за помощью. Исследователь финно-угорских языков Август Алквист отмечал страх русских перед колдовством зырян.
Православные зыряне, в свою очередь, нередко связывали иностранцев с нечистой силой.
Матиас Кастрен в 1843 г. неоднократно фиксировал негативное отношение местных жителей к себе. В Канинской тундре, писал он, «крестьяне дичились меня как немца и нехристя, но, когда они увидели радушие, с каким принимали меня священник и его жена, когда узнали, что мы обедаем за одним столом (против чего вырывались даже кой-какие замечания), когда увидали, что священник в день рождества окропил меня святой водой, тогда и они стали считать меня человеком».

Побывавший в 1891 г. на севере Западной Сибири шведский археолог и коллекционер Фредерик Роберт Мартин писал, что по берегам реки Иртыш «не часто можно увидеть остяцкие юрты и еще реже – русские избы. Кажется, что всякая культура странным образом изгнана из окрестностей реки».
Тем не менее Август Алквист утверждал, что сибирский русский «в целом гораздо чище, зажиточнее и гостеприимнее, чем его собрат в Европейской России».

Немецкий этнолог Отто Финш также фиксировал положительные качества у аборигенного населения Сибири: гостеприимство, чадолюбие, добродушие, отсутствие нищих, честность. Автор «Путешествия в Западную Сибирь» заявлял, что в сравнении с цивилизацией аборигены могли бы сказать о себе: «Мы дикие, лучшие люди».